Глава 1. Генезис правового нигилизма в России 2 страница

Предыдущая12345678910111213141516Следующая

Шведский ученый Эрик Аннерс, проанализировав большое количество исторических документов, сделал вывод, что «уровень права Древнерусского государства в целом соответствовал уровню правового развития Англии и Скандинавии того времени. То, что этот правопорядок оказался в застое, в основном объясняется разрушительным влиянием татарского ига на русское общество»[23]. В период монголо-татарского нашествия и ига формируется авторитарный тип отношений между сословиями, стоявшими на верхних ступенях социальной пирамиды, и княжеской властью. Если в Киевской Руси постепенно складывались социальные связи, близкие к отношениям вассальной зависимости дружины, а затем и бояр от княжеской власти и при этом формировались некие нормы, существование которых гарантировало вассалам поддержание определенной независимости от князя, то в XIII-XIV вв. на Руси побеждает подданничество, не оставившее и следа от прежних вольностей и относительной независимости знати, а также и городов.

Еще на один исторический фактор, способствующий развитию деспотизма в русском обществе, указывает К. Маркс. В рукописных «Набросках ответа на письмо В.И. Засулич» он объясняет возникновение деспотизма в России локализованным микрокосмом земледельческих общин, т.е. их изолированностью, отсутствием связи между жизнью одной общины и жизнью других. Маркс пишет, что «этот локализованный микрокосм…, который повсюду, где он встречается, воздвиг над общинами более или менее централизованный деспотизм»[24]. По его мнению, это свойство русской общины объясняется обширным протяжением территории и политическими судьбами, пережитыми Россией со времен монгольского нашествия. Действительно, «разобщенность» общин, несмотря на то, что в основе их жизнеустройства преобладали гуманистические принципы, была фактором, способствующим развитию авторитарных сил. Хотя в целом общинный уклад русского народа не подавлял личность, лишь упорядочивая ее внутренние установ­ки, приводя их в соответствие с принятыми в общине. В этой связи К.С. Аксаков под­черкивает значение хорового начала у русского народа, что отличает его от западных людей: «Личность в русской общине не подавлена, но только лише­на своего буйства, эгоизма, исключительности... Свобода в ней, как в хоре»[25].

Во второй половине XIV в. в северо-восточной Руси усилилась тенденция к объединению земель. Центром объединения стало Московское княжество, в котором интенсивно развивалась система поместных отношений: дворяне получали землю от великого князя за службу и на срок службы. Это ставило их в зависимость от князя и укрепляло его власть. Говоря о «централизации» следует иметь в виду два процесса: объединение русских земель вокруг нового центра – Москвы и создание централизованного бюрократического аппарата государственной власти. Изменилась структура сюзеренно-вассальных отношений: бывшие великие князья сами становятся вассалами московского великого князя, складывается сложная иерархия феодальных чинов. В этот период более четко формируется принцип местничества, связывающий возможности занятия государственных должностей с происхождением кандидата, его родовитостью. Централизация привела к существенным изменениям в государственном аппарате и государственной идеологии. Великий князь стал называться царем по аналогии с византийским императором. Русское государство приняло от Византии атрибуты православной державы, государственную и религиозную символику.



Заслуживает внимания оценка известного советского ис­торика А.А. Зимина социальных отношений на Руси во второй четверти ХV века, когда к власти пришла семья великого князя Василия II: «Вот уж появились и льстецы, возводящие власть самодержца к Августу-ке­сарю, а то и к самому Вседержителю. Вот уже и наследники Орды лишены «выходов» – их собирают теперь в свою казну великие кня­зья. Набеги воинственных соседей постепенно прекращаются. Стра­на вроде бы благоденствует. Каждый при своем деле. Мужик пашет. Купец торгует. Барин воюет и управляет. Появились иноземные го­сти и послы, дивящиеся, откуда взялась такая мощная держава. И плата ведь, которую весь народ (и господа, и слуги) заплатил за царство благоденствия, невелика – всего только утеряна свобода… Да помилуйте, нужна ли она вообще? И была ли она когда-нибудь на Святой Руси? Может быть, и не было, но градус несвободы повы­сился»[26].

Историки выделяют обычно следующие три особенности процесса русской государственной централизации: во-первых, византийское и восточное влияние обусловили сильные деспотические тенденции в структуре и политике власти; во-вторых, основной опорой самодержавной власти стал не союз городов с дворянством, а поместное дворянство; в-третьих, централизация сопровождалась закрепощением крестьянства и усилением сословной дифференциации. Несомненно, что все три особенности способствовали развитию авторитарной тенденции развития русского общества.

Формирование российского права шло замедленными темпами ввиду доминирования авторитарной тенденции, которой также способствовал географический фактор – необъятные просторы нашей страны. Бердяев пишет, что «огромные пространства легко давались русскому народу, но нелегко давалась ему организация этих пространств в величайшее в мире государство, поддержание и охранение порядка в нем. На это ушла большая часть сил русского народа»[27].

Образование единого Русского государства явилось первым крупным этапом на пути всеобщего закрепощения крестьянства в общегосударственном масштабе. Судебник 1497 г. введением Юрьева дня юридически оформил этот процесс. Поэтому оформление русской государственности сопровождалось усилением социального протеста населения, который выражался в различных формах: в бегстве зависимых крестьян от своих господ, в убийстве отдельных владельцев и их тиунов, в нападении на усадьбы помещиков, в массовых крестьянских бунтах и т.д.

Государственная власть XV-XVI вв. была вынуждена постоянно усиливать уголовную репрессию, перестраивать органы суда и форму процесса. В этот период широкое применение получила смертная казнь. Она полагалась убийцам, церковному татю, назначалась за повторную кражу, ябедничество, фальшивомонетничество, подделку документов и т.д. Смертная казнь осуществлялась публично и имела цель устрашения, часто при казни присутствовал и царь. Эта жестокая мера наказания осуществлялась через повешение, отсечение головы, утопление, четвертование. Подозреваемых в отравлении заставляли выпить яд. Происходит значительный рост количества преступлений, за которые предусматривается наказание в виде смертной казни. Если в Псковской судной грамоте смертная казнь назначается за пять составов преступлений, то по Судебнику 1497 г. – в 12 случаях, а по Уложению 1649 года – в 36, а за счет расширения жестоких и нещадных наказаний – в 60.Тюремное заключение было введено Судебником 1550 г., но в них не ограничивался четко срок пребывания в тюрьме. Так, в ст. 55 записано: «Тать будет находиться в тюрьме до тех пор, доколе по нем порука будет». Такая неопределенность предполагала пожизненное заключение.

В «Судьбе России» Бердяев, исходя из своего тезиса об антиномичности русской истории и быта, пишет о том, что, если с одной стороны, русский народ – самый аполитичный народ, никогда не умевший устраивать свою землю, и все подлинно русские мыслители были безгосударственниками и своеобразными анархистами; то, с другой, – наш народ создал могущественнейшее государство и самую бюрократическую страну в мире, которая превращает всех и вся в свое орудие. «Почти не оставалось сил у русского народа для свободной творческой жизни, вся кровь шла на укрепление и защиту государства. Классы и сословия были слабо развиты и не играли той роли, какую играли в истории западных стран. Личность была придавлена огромными размерами государства, предъявлявшего непосильные требования, бюрократия развилась до размеров чудовищных»[28].

Государственное овладение необъятными пространствами сопровождалось страшной бюрократической централизацией, когда жизнь русского человека была полностью подчинена государственному интересу и подавлением гуманистической направленности развития общества. Авторитарно-бюрократический характер социальных отношений порождал негативную реакцию русского народа на сложившуюся политико-юридическую систему, которая проявлялась во все возрастающем количестве правонарушений, в том числе и в форме государственных преступлений. Это привело к изменению цели уголовного наказания и установлению его более жестоких видов. Целью наказаний становятся не только отмщение со стороны пострадавшего и возмещение нанесенного ему убытка, но устрашение и предупреждение будущих преступлений. Именно для устрашения населения казни стали все чаще совершаться открыто, при массовом стечении народа, который сгонялся должностными лицами на место казни.

С особой жестокостью подвергались наказанию люди, совершавшие государственные преступления. Так, исключительное впечатление на население произвела казнь, учиненная великим князем Василием II над участниками заговора серпуховских детей боярских и дворян, которых князь повелел «казнити, бити, мучити и конми волочити по всему граду и по всем торгам, а последи повеле им главы отсещи; множество же народа, видяще сиа, от бояр и от купец великих и от священников и от простых людей во мнозе быша ужасе и удивлении… яко николи же таковая ни слышаша, ниже видеша в русских князех бываемо»[29]. Но то, что русские люди ранее не видели, стало повторяться в более ужасающих масштабах. Так, в 1607 г. по велению Василия Шуйского было утоплено 4000 восставших. Их ставили в ряд, ударяли дубиной по голове, а тела опускали под лед в Яузу[30]. Но ужесточение наказания, вызванного усилением авторитарной направленности развития общественной жизни, приводило лишь к дальнейшему развитию отрицательного отношения русского человека к закону, что приводило к новому витку усиления карательных мер.

А.И. Герцен был убежден, что усиление авторитарной власти московских царей происходи­ло за счет подавления свободы народа. По его мнению, в Древней Руси дух общинного строя пронизывал все обла­сти народной жизни: «Каждый город, на свой лад, представлял со­бой общину; в нем собирались общие сходы, решавшие большинст­вом голосов очередные вопросы; меньшинство либо соглашалось с большинством, либо, не подчиняясь, вступало с ним в борьбу; за­частую оно покидало город; бывали даже случаи, когда оно совер­шенно истреблялось... Княжеская власть, при наличии судилищ, со­ставленных из выборных судей, творивших правосудие устно и по внутреннему убеждению перед лицом свободных сходов в городах, и к тому же лишенная постоянной армии, не могла укрепляться»[31]. Исследуя ход образо­вания централизованного государства в России, Герцен приходит к выводу, что московский абсолютизм не был единственным путем развития России: «В ХV и даже в начале ХVI века развитие событий в России отличалось еще такой нерешительностью, что оставалось неясным, который из двух принципов, определяющих жизнь народную и жизнь политическую в стране, возьмет верх: князь или община, Москва или Новгород». Герцен считал, что гораздо более предпочтительным для России был бы новгородский путь развития, дающий определенные свободы народу. Ведь «Новгород все­гда ставил права общины выше прав князя»[32]. Он допускал возможность того, что централизация смогла бы осуществиться на основе развития общинных учреждений, отражающих в целом гуманистическую тенденцию. Россия пошла по московскому пути, стала сильной и великой, но ценой этого стала свобода: «Москва спасла Россию, задушив все, что было свободного в русской жизни»[33].

У авторитарного пути развития русского государства была альтернатива. После тщательного анализа исторического материала Н.Е. Носов пришел к такому же выводу в своей работе «Становление сословно-представительных учреждений в России», что и Герцен. Носов пишет о том, что в конце ХV – первой половине ХVI в. в России была борьба двух тенденций развития страны. Стоял вопрос о выборе одной из следующих альтернатив: предбуржуазный путь свободного развития, на который вступил Север с его соледобывающей промышлен­ностью, или путь крепостничества. Авторитарной и монашествующей Москве противостояла северная вольница промыс­ловых людей (солеваров, охотников, рыболовов) исвободных крес­тьян. В результате борьбы Москвы с Галичем, Вяткой и Устюгом Галич потерял свободу, что повлекло за собой падение Твери и Нов­города, а затем и кровавое зарево опричнины[34].

Одну из особенностей формирования русского позитивного права подметил еще ученый-правовед С. Е. Десницкий в своей речи «Слово о прямом и ближайшем способе к научению юрис­пруденции», произнесенной в Московском университете 30 июня 1768г. Объясняя факт отсутствия в России к тому времени «сокра­щенных по примеру других государств наставлений российских законов», он сказал, что «в России на природном языке все во все­народное известие издаваемо было и в российских указах не было никогда таких трудных и невразумительных слов, какие примеча­ются в законах феодальных правлений»[35]. В качестве примера простоты изложения нормативных правовых актов приведем отрывок из первого сводного полицейского закона («Наказ о Градском благочинии»), созданного в апреле 1649 г., который предписывал дьяку И. Викуле и подъячему В. Поноду организовать в Москве регулярную полицейскую службу. Наказом определялось «ездить в своем объезде по всем улицам и по переулкам, в день и в ночь, в беспристани… по улицам и по переулкам в день и в ночь ходить и беречь накрепко, чтоб в улицах и переулках бою и грабежу и корчмы и табаку и инаго никакого воровства и блядни не было… беречь накрепко, чтоб воры нигде не зажгли, и огня на хоромы не накинули…»[36]. В то время как в западноевропейских странах этого периода разрабатывался искусственный юридический язык, и который был понятен лишь специалистам, то в России использовался естественный язык в процессе правовой деятельности. Поэтому в отличие от западноевропейского юридического языка стиль написания русских правовых норм по существу совпадал с обыденным, народным языком. Процесс формирования отвлеченных абстрактных правовых категорий и понятий, подобных тем, которыми опери­ровали западноевропейский юристы, в России шел крайне медлен­но и главным образом заключался в заимствовании терминов и положений из европейских юридических документов.

На ускоренное формирование в юриспру­денции западноевропейских стран специализированного категори­ального аппарата большое влияние оказала рецепция римского права. Сходное воздей­ствие оказывал на развитие русской юриспруденции византийский вариант римского права. Но это воздействие византийского правового мышления не могло иметь того эффекта, которое имело римское право на западноевропейскую юриспруденцию. Византийское право усту­пало классическому римскому праву не только с точки зрения фор­мально-юридической (его понятия, терминология были сравнитель­но неопределенны, расплывчаты, носили более конкурентный характер, что давало простор для произвола), но и с позиции формирования отношений между субъектами социальной жизни. Кроме того, римское право в Западной Европе было подвергнуто научной разработке в университетах, тогда как византийское право в русском государстве не было объектом научного исследования.

Отечественный синолог Л.С. Васильев в своем труде «История Востока» показывает, что дихото­мия Восток-Запад возникла в античности, когда в Древ­ней Греции стала доминировать частная собственность и связанное с ней гражданское общество. «Начиная с ан­тичной Греции, – замечает он, – в цивилизованном мире возникли две разные социальные структуры – европей­ская и неевропейская, причем вторая была представлена многими вариантами, различающимися в разных районах мира, но принципиально сходными, однотипными в глав­ном: им не были знакомы ни господствующая роль частной собственности, ни античное «гражданское общество»[37]. С тех пор существуют два пути развития человечества. Россия в силу различных исторических и географических факторов, важнейшими из которых являются влияние Византии и Орды, избрала неевропейский, деспотический путь развития, когда в корне подавляются права и свободы человека, поскольку отсутствуют их экономическая основа (частная собственность) и социальная база (гражданское общество).

Если классическое римское право являлось только доведенным до совершенства объективным правом, которое в теории и практике исключала противоречия, «при этом не требовалось обращаться к представлениям и суждениям о любых существующих ценностях, поскольку речь шла только о чистой юриспруденции понятий, которая не принимала во внимание интересы сторон»[38], то в византийском праве существовал диаметрально противоположный подход. Для правового мышления русских людей, так же как и для подданных византийского императора, этические ценности по своим функциям стоят на одной ступени с правовыми нормами. Другими словами, деспотизм власти, ее авторитарные тенденции уравновешивался нравственными законами, отражающими гуманистические ценности.

Помимо рационально-категорических категорий в правовом мышлении русского человека существует целый ряд нравственных принципов – ценности, которые являются для него источниками познания и истины. Поэтому не случайно, что среди первых сохранившихся памятников древнерусской литературы находится проповедь киевского митрополита Илариона «Слово о Законе и Благодати», т.е. о соотношении рационального и ценностно-духовного. Некоторые исследователи даже считают «Слово…» одним из первоисточников правового нигилизма[39].

Во многом благодаря одному из первых выдающихся христианских богословов Западной Римской империи Тертуллиану в католицизм вошла юридическая логика. Отношение к Богу в значительной степени освобождается от иррационального и подчиняется здравому смыслу. Даже всемогущий Бог стал добровольно подчиняться праву. Тертуллиан учил, что обряд крещения является своего рода детально проработанным договором между человеком и Богом, т.е. эти субъекты встречаются на поле правовых отношений. По этому договору, как человек берет на себя определенные обязательства, так и Бог должен совершать ответные деяния. Вместо любви и милости отношения между Богом и человеком основываются на «бухгалтерском» принципе, который развил Киприан в своем сочинении «О практическом благочестии и о подаяниях». Киприан, по сути, составил смету, где точно указывалась денежная сумма для погашения определенного греха. Подобную бухгалтерию невозможно представить в православии. Это происходило не только в силу особенного отношения русского человека к нравственным принципам и невозможности торгашеских отношений с Богом. Но также и потому, что «формы русского государства делали русского человека бесформенным»[40]. И он не мог в силу своего душевного склада, отличающегося стихийностью, четко оформлять свои отношения не только с Богом, но и с кем-либо другим.

Поскольку в Византии единство общества обеспечивал император, то церковь там объективно не нуждалась в жесткой организационной структуре, основывающейся на строгой дисциплине. Не было у нее так же большой нужды в ясности и однозначности толкования религиозных истин. Подобного отношения к дисциплине и истине придерживаются и русские люди, считающие, что человек может обладать только относительной истиной. Так, С.Л. Франк пишет: «Подлинная и глубочайшая предпосылка деспотизма лежит в идее непогрешимости, в своеобразном, по существу мистическом, сознании обладания абсолютной истиной»[41].

В Византии только император мог иметь социально-политические права и свободы в их юридическом понимании. Он был не только господином на определенной территории, но и наместником Бога на всей земле, т.е. нес ответственность за все происходящее на ней. Русское общество, восприняв концепцию царя как помазанника божьего, видоизменило ее, почувствовав и свою ответственность за все происходящее в мире. Поэтому столь сильны в нем мессианские настроения. В то же время католическая церковь, построив отношения между человеком и Богом на основе частного права (по образцу договорных отношений), наделила индивида непомерными для того времени правами. Но и ответственность он нес только за себя в соответствии с принятым договором. У лица, получившего свои права от Бога, отобрать их уже было нельзя. Таким образом, из католического правового мышления возникла идея о неотъемлемых правах человека. А из православного правового мышления происходит идея о том, что только «помазанник божий» может иметь юридические права и свободы, а все остальные – лишь пользоваться его милостями, что носитель верховной власти в православном государстве не подлежит никаким ограничениям, кроме нравственных; что он может все, что согласно с совестью, и не должен ничего, что ей противно. Вот только с совестью у российских правителей всегда были проблемы.

На Востоке долгое время не было юридически связывающего представительства. Византийский император «мог иметь представителей, но сам он не был представителем своей империи, подобно тому, как пастух не является представителем своего стада»[42]. Подданные Восточно-римской империи, как впоследствии и русского государя, не имели политических прав, которые они могли бы передать своему монарху. Вследствие этого считалось, что император, принимая на себя обязательства, не накладывает их на свою империю и подданных, не связывал их юридически своими обязательствами. Подобная «безответственность» к обязательствам друг друга отражена и в русском фольклоре: «Жалует царь, да не жалует псарь». Русский монарх мог назначить кого-нибудь своим представителем, но это означало лишь его личное доверие к данному лицу, но не передача ему части каких-либо прав. Лицо в русском праве так и не стало в четко очерченные рамки, одинаковые для всех, как это было в римском праве, где закон не должен был принимать во внимание индивидуальные особенности человека, поэтому и Фемида носит повязку на глазах. Римский же папа был представителем всей католической церкви. Взятые им обязательства распространялись на всю церковную организацию. Назначенные им легаты также были представителями церкви, и подписанные ими договоры, юридически связывали всю католическую корпорацию. Вследствие этого в византийском и римском праве по-разному толковали юридическое представительство. Поэтому в силу сложившихся правовых ценностей много веков спустя молодое советское правительство, искренне считая, что народ не должен нести материальной ответственности за неразумную финансовую политику Российской империи, не могло понять, почему его отказ платить царские долги вызвал такой широкий протест на Западе. Да и в девяностых годах двадцатого века многие российские политики призывали не платить долги Советского Союза, дабы не нести ответственности за «чужие» ошибки и просчеты.

Из-за отсутствия в русской юриспруденции понятий представительства, корпорации и компетенции в том смысле, как их понимали в классическом римском праве, а также иного понимания лица, нормативный акт понимался как разновидность распоряжения определенной личности, но не как волеизъявление органа юридического лица, например, государства. Поэтому русский человек, получив от какого-либо начальника приказ, в первую очередь поинтересуется, есть ли у отдавшего приказ власть и возможности проследить за его выполнением. И уже, исходя из конкретных обстоятельств, в зависимости от того, насколько широко распространены властные полномочия, будет его выполнять или нет.

Россия, приняв ценности византийской культуры, долгое время была типичным традиционалистским обществом. Социальный статус человека в нем определялся через родственно-корпоративные и производственно-корпоративные связи. Свое положение в обществе человек занимал благодаря тому, что являлся членом, как правило, с рождения, какой-либо корпорации, субъектом сословных, классовых отношений. Если по каким-либо причинам человек лишался корпоративных связей, то при этом он терял и свое прежнее общественное положение. Он не воспринимался окружающими как личность до тех пор, пока не становился частью другой корпоративной социальной группы. Понятие права и свободы человека вне корпорации являются чуждым элементом культуры традиционалистского общества, в котором возникает отрицательное отношение личности к действующему закону, если тот не в рамках традиционных норм и правил поведения.

Внутри как византийских, так и русских корпоративных групп, унаследовавших восточно-римские культурные ценности, формирование коллективной воли не подчинялось юридически утвержденным нормам. Коллективная воля, как правило, ассоциировалась с властью в данной социальной группе. Более того, подчинение этой воли и было основным признаком принадлежности к данной корпорации. Если в Византии на каком-нибудь собрании членов корпорации кто-либо высказывался против воли императора или большинства, то данного индивида, не долго думая, изгоняли вон. Совсем по-другому происходило развитие подобных событий в католической церкви. Там, чтобы вывести, например, с Вселенского собора диссидента-епископа обязательно требовалось соблюдение определенных правил. Санкционированная государством или корпорацией воля для русского человека является не более чем руководящим указанием для подчинения, но не обязательством в юридическом смысле. Поэтому выполнение этой воли, как правило, достигается принуждением.

Если византийский император был обязан своим положением власти, которая являлась источником всякого права в его государстве, то правитель католического государства получал свой статус по праву, поскольку был подчинен ему, поэтому его правление и признавалось легитимным. Император Восточно-римской империи не подчинялся праву, он нес легитимность в себе самом будучи императором, т.е. его власть была законной только потому, что он являлся императором. Свою легитимность он терял вместе с потерей своего сана. Византийцы о своем императоре говорили как об «одушевленном законе», то же самое могли сказать русские люди о своих правителях, и это надо понимать в буквальном смысле. Такой подход к закону является особенностью правового мышления русских людей, принявших ценности византийской культуры.

В России менялись правители, социально-экономические и политико-правовые структуры, но чувство изолированности и мессианизма у русского человека оставалось. Возникло оно, по мнению некоторых российских философов[43], как результат византийского наследия, которое через Балканы (Сербию и Болгарию, неудачно претендовавшую на роль Третьего Рима) утвердилось в России, единственной политически независимой страной с православной верой. Идеологи российского православия принимали восхваления от униженных и разгромленных греков, болгар и сербов, что они одни являются спасителями подлинного христианского благочестия. В момент освобождения от многовекового ига это падало на весьма восприимчивую почву и льстило национальному самолюбию. В дальнейшем этот мессианизм претерпел всевозможные модификации и метаморфозы, но суть осталась: мы потому одиноки и духовно сильны, что несем свет вечной истины, ибо одиночество и духовная сила – отличительные свойства пророков[44]. Из мессианизма русского человека произрастал его утопизм и футуризм, что отражалось в его правовом сознании.

В византийской и русской юриспруденциях нет понятия компетенции, как его толкуют в соответствии с классическим римским правом, т.е. как выделение задач для их решения под собственную ответственность, поскольку компетенция обязательно предполагает субъекта, обладающего правами и свободами, но никак не «холопа». «Из этого вытекает, что Византия, как и другие государства… могли и могут иметь только централизованное управление, если у них вообще есть хоть какое-нибудь управление, и что хорошо функционирующее управление предполагает наличие огромного бюрократического аппарата, так как в конечном итоге ответственность за все решения может принимать на себя только носитель прав. Если таковым является император, то только он должен требовать для себя непосредственного влияния, то есть неограниченной власти своих приказов, а также неограниченных возможностей для контроля за исполнением этих приказов»[45].

Известный немецкий византинист Ганс-Георг Бек удивлялся тому обстоятельству, что «свергнутая императрица Ирина в беседе с взошедшим после нее на престол Никифором I никак не оспаривает его легитимность, хотя он пришел к власти путем революции»[46]. Русский историк этому факту нисколько бы не удивился, поскольку механизм прихода к власти значительной (если не большей) части российских правителей – когда по каким-либо причинам не действовало наследственное право – весьма сомнителен с точки зрения легитимности.

Вопрос о зависимости России от Византии в научных кругах по-прежнему является дискуссионным. «Сле­дует различать государственно-правовую, а также культурную и духовную зависи­мость. Через Византию восточное славянство переняло православие. Сама русская письменность сложилась под сильным и длительным воздействием византийской лите­ратуры. В этой области византийское влияние очень велико. Но что касается го­сударственного устройства, параллели и сходства, которые мы постоянно находим, сравнивая оба эти государства, гораздо в большей степени опираются на схожие отправные позиции. И Византия, и Россия – исконно христианские государства, они были или являются исконно европейскими державами. Но они не относятся к римско-католическому миру и в них не проявило себя Римское право»[47].

Вместе с процессом формирования деспотической социально-экономической системы и соответствующей ей правовых институтов, которые не соответствовали несколько смутному представлению русского народа о правде и справедливости, у русского человека стало складываться отрицательное отношение к сильно бюрократизированному государственному аппарату, ставшему ядром этой общественной системы. Это было обусловлено также и тем, что в огромном деле создания и охранения своего государства русский народ истощал свои силы. «Требования государства слишком мало оставляли свободного избытка сил. Вся внешняя деятельность русского человека шла на службу государству. И это наложило безрадостную печать на жизнь русского человека. Русские почти не умеют радоваться»[48]. В правосознании русского человека все больше стала выступать в качестве одной из доминант идея о том, что всякая политическая власть греховна (хотя она и от Бога).


5019459117512484.html
5019538070402725.html
    PR.RU™